Забвение…– вполголоса, грустно сказал святой Валентин, самый-самый хороший и жалостливый из всех. Все разом стихли. Забвение числилось самым твердым из всех наказаний. И ежели его внеспредложение самый-самый человечный член Совета, то остальных понятий тут не могло и быть. Топот возобновился, и к нему добавился хор гласов. Они все как один негромко и крепко выговаривали: " Забвение! Забвение! Забвение! "
Душе стало так ужасно, так больно, ее охватило горькое уныние. Она бы наложила на себя руки, ежели бы они у нее были. Но ей оставалось лишь корчиться на хрустальном полу под гнетом данных гласов. И никто не чувствовал ни капли сострадания к ней.
Однако Бог хоть и слушал решению Совета, но когда-то невнимательно. Он задумывался о чем-то ином. Словно бы? …Да, ему в голову пришла другая мысль.
Он жестом попросил тишины, потом наклонился к Душе и бесшумно произнес:
– У меня имеется иное возмездие для тебя.
Душа с верой поглядела на Отца.
" Боюсь, оно станет ужаснее, чем элементарно Забвение. Боюсь, что вместо наибольшего триумфа, который ты хозяйка себе замыслила, это будет самым жестоким испытанием, которое когда-нибудь выносила человеческая воротила. Я решил отдать тебе то, что ты желаешь ".
При данных словах все застыли. В Чертогах внезапно стало чрезвычайно прохладно.
– Да, я дам тебе благородное тело. У него будут дарования, и возможности, и краса – все то, что ты хочешь…
– О, Боже!!! Спасение! Спасибо! Спасибо! – Душа обезумела от счастья, рванула навстречу Богу, чтоб прильнуть собственной тенью к нему. Отец величавым жестом приостановил ее порыв. Дьявол с энтузиазмом ожидал, что же станет далее. Неожиданное заключение брата мгновенно породило тыщи авантюрных идей и надежд в изощреннейшем уме Дьявола. Жизнь глупой души в обличье гения – что может быть слаще для Сатаны?
" Лакомства изысканней не найдёшь! " – Мурлыкнул он себе под нос.
– У него будут неописуемые возможности, какие ты так желаешь. – продолжал Отец. – Но он станет несовершенен, как и все люди. Он станет способен на все! Но при этом ты будешь маяться в его большом теле до самой его погибели, ежели, естественно, не сделаешь его подлинно большим. Вопреки моей воле. И без поддержке моего брата.
Душа не совершенно поняла, что Господь имел в виду, но четко поняла, что, обязано быть, это и имеется конец. Бог не произнес ей, что станет лишен ее человек. И тот момент, когда она усвоит, что же конкретно ему не хватает, быстрее только, и будет крайним.
Больше ни одной идеи у нее не было. Только ужас.
– ныне я обязан спросить моего брата и Совет. Вы, вынесшие вердикт забвения, согласны ли изменить его на возмездие, избранное мной?
– Да, да, согласны! Это станет не лишь возмездие, но и проверка! Да станет так! Так! – Послышалось отовсюду. Сатана с ухмылкой поднял правую руку, сжал ростовщик и растянул кверху большущий палец.
Бог кивнул и кратко отдалприказ:
" На Землю. Немедленно. Тем порой мы с Братом обсудим некоторые условия присутствия души 6871 на Земле ".
Тут же в Чертог оченьбыстро влетели два Херувима Провожатых, схватили Душу и потащили бросать.
Знакомый Ангел тут же поднялся со собственного места и улетел в свою монастырь, не в мощах совладать со собственной печалью.
ГЛАВА 2
1.
" Посмотри, какой-никакой очаровательный! "
" Боже, взгляни на его глаза! Это же архангел, чистый архангел! " Медсестры передавали младенца друг другу, и любая, чрезвычайно аккуратно принимая в руки маленький сверток, вздыхала от изумления и умиления. Этот ребенок, и истина, был подобен на ангела. Огромные глаза цвета зимнего неба, такие же глубочайшие и светлые. Окаймленные пушистыми ресницами, они с удивлением взирали на дам в белоснежных колпачках, склонявшихся над его лицом. На круглом, уже упрямом подбородке угадывалась благородная ямочка. Из-под чепчика колечками выбивались черные прядки волос, еще мягких какбудто пух. Лицо малыша как какбудто имело печать небесных сил, до такого оно было отлично.
" Наверное, все ангелы поцеловали его перед тем как наслать на Землю! "
" Он, наверное, счастливчик! Такой красавчик! Я бы так его и именовала: Счастливчик! "
Его окрестили Ромео.
Все, что отпечаталось в его сознании из раннего детства, были суетящиеся люди в черном, рыдающая мама, распластанная на полу в спальне, горы цветов и прекрасная темная машинка, в которой ему не разрешили покататься. Тогда он узнал, что папа погиб.
Сейчас он, естественно, разумел, что в семье тогда произошла катастрофа. Но он не помнил отца, благодарячему не скучал по нему.
Слишком прекрасным он не подрос. Так ему, по последней мерке, казалось. Он был низкого роста, чем пошел в маленькую мама, и собственный незначительный рост он считал самым досадным недостатком. Его лицо казалось ему каким-то детским. В его 20 два года никто бы не дал ему более семнадцати. Но, по крупному счету, его недочеты были надуманы им самим. Мать любила его, мелкие школьницы, молодые сверстницы, юные соседки и взрослые женщины в супермаркетах замирали от восторга, когда встречались взором с его очами, цветом и глубиной схожими на зимнее небо, сиявшими из-под черных шелковистых волос.
Недостатки были ему необходимы: они дарили самостоятельность. С небольших лет у него все выходило очень просто и очень удачно, и тогда мать разговаривала, что так проистекает лишь благодаря тому, что она вблизи, поддерживает его. Мама постоянно решала, когда и чем ему следовало учиться. И уходило, что все, за что бы он ни принимался с ее подачи, сходу же выходило так хорошо, какбудто бы он обучался этому всю жизнь. В школе, а позже институте он был круглым отличником, приэтом заучкой не слыл, так как никогда не засиживался за уроками. Он втомжедухе был капитаном школьной команды по бейсболу, неглядя на маленький рост, а еще – победителем городских соревнований по шахматам, имел высочайший ряд по плаванию, профессионально играл на гитаре, скоро изучал языки, играл в институтском театре. Он имел достаточно высочайший ласковый глас, которым волшебно пел любовные баллады, и красивую память, что позволяла ему за час выучивать с десяток сонетов Шекспира напамять.
И все это лишь только поэтому, что все эти занятия предлагала ему мать?
Если бы его спросили, то он сходу ответил бы, что так оно и имеется.
И он недолюбливал себя за это! Он был маменькиным сынком, и это устраивало и убивало его сразу. Он желал бунтовать! Но бунт свершался лишь внутри, лишь в душе и никогда не вырывался на поверхность. У него еще ни разу не хватило смелости ослушаться мама или изготовить ей чего-нибудь поперек.
Ему нужно было когда-то обосновывать самому себе, что он способен хоть на чего-нибудь без роли мамы. Что вообщем в мире может кое-что происходить без ее роли: времяотвремени ему казалось, что даже солнце всходит благодаря ей, и звезды загораются только поэтому, что ей нравится глядеть на их призрачный голубоватый свет.
Он холил и лелеял любой прыщик, что вскакивал на его лице, поэтому что это происходило назло тщательному уходу за кожей, к которому мать агрессивно приучила его, чуток ли не с пеленок. Впрочем, конкретно благодарячему прыщи бывали очень изредка.
Тогда он выдумывал себе секретные недочеты, о которых мать типо не знала, и непрерывно доверял, что вот вданныймомент кое-что не выйдет, в конце концов! Вопреки ее желаниям. Вопреки ее роли. Но все выходило. И он все сильнее убеждался, что она права, и лишь вблизи с ней он способен не лишь на впечатляющие заслуги, но и элементарно на умные поступки. Возможно, он бы потерпел неприятное фиаско в высшей арифметике или ядерной физике, но эти обласпти, как раз, интересовали его меньше только. И он никогда не пытался.
" Да и это бы у меня, наверняка, вышло. Если бы она велела мне этим заняться ". – Он с досадой кинул скомканную салфетку на стол и отодвинул недопитую чашечку кофе.
2.
– Милый мой, благое утро! – Мать тихонько подошла к нему и, обняв
его лицо руками, с почтением поцеловала в лоб. Он аккуратненько вызволил лицо – так он постоянно делал, поэтому что ему это было досадно, что постоянно огорчало мама, кашлянул и спросил: " Тебе налить кофе, ма? "
– Нет, нет. – Поспешно произнесла она. – Нет, нет, я хозяйка. Ты ешь, не волнуйся.
Розовый ее пеньюар скользнул мимо его взора. Ромео автоматом брал ложку, желая имеется ничто уже не желал. За его спиной мать кое-что мурлыкала и звенела устройствами. Он воткнул ложку в недоеденный йогурт и медлительно повернул ее некотороеколичество раз, смотря, как белесая толпа размазывается по стенам стаканчика.
Мама, пахнув на него цветами, села вблизи и накрыла его ладонь собственной рукою. Заглянула в глаза.
" Какой ты прекрасный, малютка ".
Он насупился и отвернул голову. Его раздражало, когда она так глядела и так его именовала. Тогда, снова и снова, он ощущал себя немощным ребенком, и это происходило непрерывно, и от досады даже хотелось кричать. Кроме такого, ничто прекрасного он в себе не видел. Ну, может лишь глаза.
Мать, не обратив интереса на реакцию сына, отпила глоток кофе и продолжила:
–Ты сейчас волен, приятный? Сегодня же суббота.
Он ощутил неладное. Как вопреки, Ромео не мог припомнить ни одного занятия на сейчас.
– Да, мам, я волен. – Тихо пробурчал он.
– Чудесно, возлюбленный. Тогда составишь мне компанию за покупками? – это был не вопрос, это было предложение, и оно не подлежало дискуссии. – Мы купим чего-нибудь из одежды, погуляем, пойдем в кафе, а?
– Мам, вобщем-то я…– несмело начал Ромео, – желал бы столкнуться с …– в голове его неоновой вывеской засверкало: " Тебе 22 года! 22 года! Ты зрелый мужчина! Стой на собственном " – …. Люциусом… – и глас его ушел в робкий шепот.
Из ее глаз в него полетели искры бешенства. Она затрясла башкой.
– Со своими никчемными товарищами будешь пересекаться позже! Сколько разрешено растрачивать на них родное время? Они же тупые бездарные люди!
– Мам, не нужно! …– Он запылал и сам ужаснулся этого. – Так…. произносить.
" Ну да, она вданныймомент расплачется. Вот и слезы…Мам, ма-м…ну отлично, хорошо… "
– Роми, ну как ты не поймешь? – Она порывисто обняла его. Перья ее розового пеньюара угодили ему в глаз и досадно щекотали, но он не осмелился даже пошевельнуться, чтоб лишь она не впала в истерику. – Как не поймешь, мой возлюбленный сын, ты же один таковой во всем мире! Такие возможности – редкостный дар! Почему ты никоимобразом этого не желаешь осмыслить? Тебе невозможно размениваться на чепуху. Я сделаю все, чтоб стал большим человеком. Но лишь обязан выслушивать меня. Должен быть вблизи со собственной разумной мамой. Вотан или со своими товарищами далековато ты не уйдешь. Тебя обманут, употребляют! Ты таковой доверчивый, неискушенный. Ты совершенно не знаешь жизни. Жизнь – это щекотливо. Ты таккак еще совершенно малыш. Только я могу тебе посодействовать, я таккак обожаю тебя! Только я! Остальные обманывают. Я всю жизнь прожила из-за тебя. Я не могу запретить тебе знаться со всеми данными людьми. Ты уже взрослый. Но мой долг предостерегать тебя об опаности. Все время предостерегать, чтоб ты соблюдал осторожность ". – Она всхлипнула, но, ощутив, что Ромео не показывает противодействия, не заплакала и тут же утихла.
Как ни в чем не случалось она, с ухмылкой смотря на него, боявшегося пошелохнуться, возвратилась к собственному кофе. Он постоянно поражался данной ее возможности одномоментно успокаиваться, ежели он не противился. Мама могла орать на него в приступе ярости, плакать, обливаться слезами, топать ногами, но стоило ему элементарно сжаться в комок и закончить, хоть как-нибудь противостоять ее натиску, она в миг ока успокаивалась и ворачивалась в чудесное размещение духа.
" Я таккак так обожаю тебя! " – так же как и вданныймомент, постоянно повторяла она. И это служило абсолютом. Иногда Ромео хотелось орать и нестись бросать, лишь услышав первые звуки данной неприятной ему фразы. Но во всех других вариантах он умел скомкать всю свою волю и, зажав ее в ростовщик, элементарно порадоваться самой ласковой из всех собственных улыбок и заявить:
" Я также обожаю тебя, Мам ".
3.
Он опять поглядел на часы: в этом лавке они находились уже полтора часа. Мама никоимобразом не могла избрать себе платьице: она перемеряла уже цельный ворох. Каждое платьице демонстрировалось всему магазину. Каждый вывод матери, все еще чрезвычайно эффектной дамы, постоянно сопровождался эмоциональными возгласами продавщиц, какие фонтанировали фальшивым восхищением.
Ромео, погребенный под грудой пакетов в кожаном кресле, уже находился в состоянии, более недалёком к обмороку, когда нежданно отыскал себе развлечение: он нашел, что кресло было прислонено к стеклянной витрине, которая уходила в пассаж торговой галереи. Ромео с облегчением отбросил придавившие его пакеты, повернулся к стеклу и взялся рассматривать прохожих. Время от времени, ему доводилось оборачиваться к кабинке примерочной и с деланным восхищением глядеть на мама в последующем " может быть, этом? " платьице. Самым трудным в этом деле было утаить подлинное равнодушие и утомление.
– Боже, Роми, взгляни, а это платьице элементарно священно! Может быть, это? Как размышляешь, приятный? Я элементарно не знаю, что делать! Здесь столько прекрасных вещей. Это мой возлюбленный магазин! Правда, Роми?
– Да, да, естественно, мам! – автоматом отвечал он.
– Да, да, мадам! – хором вторил ряд продавщиц у примерочной.
Он повернулся назад к стеклу, как лишь изящная фигура мамы исчеза за красными занавесками, и…. все внутри него вмиг оборвалось: мимо магазина шла Она. В левой руке она несла пакет с логотипом популярной марки сексуального дамского белья. Им она небрежно помахивала. Ее шикарные черные волосы волнами взлетали при каждом шаге. Спину она держала чрезвычайно гладко, и это выходило у нее просто и несомненно. Она была миниатюрна как японская статуэтка и эластична, какбудто стебель цветка. Он в ошеломлении прильнул к стеклу, не в мощах отхватить от нее глаз. Будто ощутив на себе его взор, незнакомка обернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Ромео растерял дар речи. У нее были дивные, янтарного цвета глаза, и в ее лице он увидел кое-что соверщенно особое, привлекательно загадочное. Ромео ощутил, как кровь прилила к его лицу. Он прилип к окну, пожирая ее очами. Девушка чуть-чуть замедлила шаг, как какбудто упиваясь впечатлением, которое она на него произвела, и разрешая ему полюбоваться собой еще миг. Она более не глядела в его сторону, но он знал, что она наблюдает его, наблюдает особенным дамским взором, различающим наиболее малозаметные жесты в поведении мужчины. Высокие каблуки ее туфелек отстукивали его биение. Время как какбудто остановилось, все закончило обладать смысл. Его сердечко боролось в стекло, пробовало пробиться к ней, но тело не слушалось, не пробовало даже пошелохнуться.
В какое-то миг она обернулась снова и улыбнулась ему. Улыбнулась как бы через него, как бы внутрь его. В горле пересохло. Ромео показалось, что вданныймомент он выдавит стекло лицом и свалится прямо к ее ногам.
" РОМЕО!!!! " – Негодующий крик тупым ножом вспорол его действительность. Он дрогнул и отпрянул от стекла. Мать рванула к витрине и стала в напряжении всматриваться в пассаж, стараясь взятьвтолк, что могло так овладевать интересом ее сына, что уже некотороеколичество раз позвав его, она не получила протест. Девушка уже практически исчеза из виду, но прозорливость мамы не отдала себя одурачить:
" Ты глядел на ту девушку? – глас ее походил на сиплый вопль какой-либо птицы. – А ну признавайся, ты глядел на ту шлюху?!! Я пробую избрать платьице, которое нравилось бы тебе, а ты в это время рассматриваешь прохожих шлюх? Да так их рассматриваешь, что даже не слышишь меня?! Как ты смеешь?
" Продавщицы в секунду растворились в атмосфере, так как стало ясно, что приобретение не случится… " – безучастно подумал Ромео. Скандалящая мама казалась ему расплывчатой голографической картинкой, неприглядно танцующей в замедленном пространстве.
" Не смей глядеть на них!!! – Периодически пробивалось в его рассудок. – Не смей глядеть на дешевых шлюх!!! Я не для такого тебя растила, чтоб дать тебя некий твари, которая лишь и ожидает, как бы отобрать тебя у меня ".
У Ромео потемнело в очах. Он не желал и не мог это чуять. Ему хотелось нестись и нестись, не анализируя пути, нестись, покуда силы не оставят его, нестись, покуда он не закончит чуять эти клики.
" Да, Мам, извини, я более не буду ни на кого глядеть ". – Как робот отчеканил он, не смотря на мама. Перед его очами струился шелк длинных волос, и дивные, желтые глаза глядели на него с загадочной ухмылкой, зачаровывая и привлекая за собой.
4.
Темнело. Узкая колея загородной пути змеилась под колесами машинки. В крайних отблесках заходящего солнца розовым глянцем отливали кроны кленов по обочинам. Высоко в сереющем небе, с чуть слышным ласковым свистом бегали пичужки.
Ромео сделал вид, что вполне устремлен на порожней дороге. Так разрешено избежать последующих выпадов мамы, которая все еще с обидой поглядывала на него из-под ясной челки. Сам он пытался не выпустить ни одной подробности окружавшего их вида; это умиротворяло и успокаивало его. Благо, его синий Купер был единой машинкой на немало, простиравшихся лугами, миль кругом. Он открыл окно, и салон равномерно наполнился крепким запахом летнего вечера, напоенного сладостью травок и цветов. Многоголосое пение сверчков, и тихий свист птиц баюкал его, рокот мотора мерно говорил в такт мелодии пришествия ночи.
Взгляд Ромео застыл на разлитой спереди разделительной полосе, сладкая дремота обволакивала его собственной воздушной сетью. Он чувствовал блаженство расслабленных мускул, наступающего сна уставшего за день интеллекта. Лента разделительной полосы становилась просторнее, туманнее, клены склонялись к нему, устремлялись спрятать его собственной листвой.
" Ромео … Ромео… – вкрадчивый шепот услышал он. – Что твоя воротила, Ромео? …. Что твоя воротила? " – это было как колыбельная в его засыпавшем сознании, как ласковые поцелуи на ночь, как правило розового сна.
Внезапный глухой удар обрушился на капот.
Вскрикнув, Ромео прижал тормоз, рванул ручку передач и метнулся вон из машинки, еще даже до такого как она вполне остановилась. Он зацепился ногой за борт и плашмя свалился на землю, не удержавшись за распахнутую дверь.
Мать застыла на переднем сиденье. Вместе с нею замерло все кругом. Казалось, что даже деревья закончили дрожать листвой, и птицы какбудто остановились в потемневшем небе.
Ромео дрожал от кошмара и, пытаясь не двигаться, поводил очами, в попытке рассмотреть боковым зрением, что там. Там… под колесами. Но так он ничто увидеть не сумел.
Собравшись с духом, Ромео мало растянул голову. Все одинаково ничто не было следовательно. Ужас, холодный и скользкий, наполнял его. Голова его внезапно стала необычно тяжелой. Ромео с силой выдохнул и обернулся, бросив грозный взор прямо меж колес Купера. Там ничто не было. Потом он погрузился на четвереньки и еще раз заглянул под машинку.
– Ромео, что с тобой? Что приключилось? – внезапно услышал он испуганный глас мамы. Он поднял голову. Она стояла вблизи и настороженно глядела на него.
– Мама, тут ничто нет. – Голос его срывался. Он огляделся снова. – Ничего!
– А что обязано быть? – с опаской спросила она. Она смотрела на него как на сумасшедшего.
– Как что, мать? – он вскочил и обежал кругом машинки, вертя башкой из стороны в сторону. – Я кого-либо сбил! Ты же слышала удар? Почему под машинкой ничто нет? Я же кого-либо сбил. Что это было?
– Какой удар, возлюбленный? – мама осторожно обняла его за плечи. Он рвался из ее объятий. – Ничего не было. Тебе показалось.
Она усадила его на переднее сиденье, хозяйка села за руль. Его взор еще блистал каким-то странным, полубезумным побуждением. Она брала в руки его лицо и беспокоено заглянула в глаза.
– Милый. Роми, успокойся, просьба. Ты никого не сбил, никого не было. Тебе элементарно показалось. Может быть, ты задремал за рулем, и тебе привиделось. Мы быстро приедем домой, и все станет отлично. Не волнуйся.
Ромео закивал, но взор его все еще блуждал, какбудто потерявшись.
Мама повернула ключ в зажигании, движок мерно зарокотал. Плавно опуская ногу на педаль газа, она опять глянула на сына: он вжался в сиденье, дышал тяжко, глаза его были расширены:
– Роми?
– Мама, мне ужасно, – пролепетал он, – мне видится, что вданныймомент колеса упрутся в труп…
– Хорошо, ценный. Давай так: я не буду давить мотор, а ты выйдешь из машинки, еще раз посмотришь, и убедишься, что под колесами пусто.
Он опять закивал и открыл дверцу.
Прошла целая бесконечность, покуда он отважился вылезти. Под колесами ничто не было.
" Я пойду с ума… " – подумал он. Сейчас он понял, что не было нималейшего шепота, нималейшего удара.
– Ты устал, приятный. – Мама присела на постель вблизи с Ромео и подала ему чашечку с пряным чаем. Аромат корицы славно щекотал нос. – Я, естественно, замучила тебя сейчас. Признаюсь, со мной тяжко бродить по магазинам. Я шибко нервничаю, когда не могу кое-что избрать. Я была не права. Прости меня, сын.
– Мам…– пробурчал он, зарывая лицо в ее длинные ясные волосы. Он также ощущал себя виновным за то, что так раздражался на нее. Он снова ощущал себя ребенком. Но вданныймомент это было приятное чувство.
– А знаешь, отчего мы с папой окрестили тебя Ромео?
– Почему?
– Мы желали, чтоб наш паренек владел чувственностью и душой реального романтика, чтоб был способен на заслуга из-за собственных любимых. Чтобы влюбленность правила тобой. Мы желали, чтоб в мире, таком нечистом и ужасном, возникла ясная душа….
– Мам, – он чуток замялся, но продолжил, – Расскажи мне про отца. Какой он был?
Удивительно, но лишь вданныймомент он сообразил, что никогда ранее не задавал этого вопроса.
Все 22 года он жил так, какбудто отца совсем и не было. Мама никогда не разговаривала о нем хозяйка, она погребла его образ навсегда в собственном сердечко, и даже фото отца по всему дому было не отыскать: все хранились где-то в тайниках маминой спальни. Наверное, не вспоминать о нем было для нее проще.
Она несладко вздохнула. Он ощутил, что сердечко ее стало биться скорее. Прошло некотороеколичество минут, покуда она, сглатывая слезы, какие желала утаить от сына, отважилась заявить:
– Он был для меня всем. В моей жизни более ничего не имело смысла. Когда мы повстречались, я была совершенно девчонкой. Тогда я не задумывалась о собственных житейских интересах, о некий карьере. Я и не успела выучиться мыслить об этом. Я вся была в плену эмоций, как неважнокакая молодая девчонка. Он обучил меня всему. Научил мыслить как он, ощущать как он, он обучил меня глядеть на мир его очами, мы были единственным цельным. Он был неплохим человеком. Открытым, хорошим, профессиональным. Очень щедрым. Твой отец чрезвычайно нас обожал. Знаешь, ты таккак даже и доставить себе не можешь, как я благополучна, что он оставил мне тебя. Свою кровь, свою плоть. Мне всееще имеется, на кого базироваться. У тебя его глаза. Ты бы гордился собственным папой. – Она смолкла. Из глубины ее груди вырвался еще один тяжелвй вздох. Она поцеловала его в затылок. – Ну хорошо, уже поздно, тебе пора почивать. Спокойной ночи.

Мама поднялась с постели, отправила ему лёгкий поцелуй и вышла, неслышно прикрыв за собой дверь.
Ромео не дремал. Исписанные листы бумаги летели со стола на пол. Он комкал их, швырял бросать, писал далее, поднимал и разворачивал их снова, снова кидал. Чувства, теснившие его грудь, и идеи, пронзавшие его ум, потоком голубых чернил лились на белую бумагу, сливались в жаркие слова, сплетались в замысловатые тексты. Фантастические, желтые глаза какбудто следили за ним из глубины его души.
ГЛАВА 4
1.
Усталый, Дьявол сбросил с себя томные крылья, испустил облегченный вздох и улегся на кровать, свитое из багряных лилий.
– Нынче я устал. – Сказал он сам себе.
В спокойствие тихонько скользнула молодая чертовка и протянула ему поднос, на котором стоял золоченый бокал, до краев заполненный вином.
Лукавый схватил его, сомкнув тонкие пальцы с длинными ногтями.
Сегодня не зря он опускался на землю. Каждый день на земле приносил ему все более легких трофеев: по всей планете источниками шли борьбы, вымирали животные, пропадали бора, люди все более забывали о чистоте и великодушии, совсем погрязая в удовольствиях и грехах. Алчность слепила их.
Дьявол нахмурил густые брови.
" Даже я не мог ждать от людей таковой прыти ". – Подумал он вслух и глотнул причина. Терпкий привкус его умиротворял Сатану. Тепло разлилось по всему его существу. Он зажмурился от наслаждения.
Но идеи его были неясны:
" Если так и далее станет длиться, то вселенское равновесие не элементарно нарушится, оно обрушится. Ко всем чертям… да, к чертям. Тогда планету вправду будетнеобходимо убить. Такой беспросветный ад не интересен никому, даже мне. Кого я тогда буду соблазнять? – он обеспокоено покачал башкой, – столько грязи мне не нужно. Должны же сохраниться на свете хоть какие-то праведники? Их я обязан тянуть к себе! А они обязаны артачиться. Отчаянно, приэтом! Зачем же мне 6 млрд монстров в аду? Боюсь, мой брат очень увлекся спасением китов и различных там леопардов. Все закончится тем, что их элементарно не от кого станет выручать. Ох, как мне все это не нравится ".
И тут одна мысль славно защекотала его:
" Да, как же я мог забыть? Есть же кое-кто, с кем я мог бы поиграть. Это, по наименьшей мерке, любопытно. Наш Ромео. С таковой душенькой – не грех ".
– Я также вспомнил о нем, как раз ныне. – Бог погрузился в кровать вблизи с демоном.
– О, брат, я и не увидел, как ты вошел.
– Не разыгрывай комедию. Ты, как я погляжу…– Бог сделал паузу и предостерегающе погрозил брату пальцем, – не запамятовал об данной душе.
– Еще бы, естественно не запамятовал! – Дьявол передернул плечами и глотнул еще причина. – Буду рад ее овладевать. Она же опальная. Ты сам, сам, ежели помнишь, покарал ее за гордыню. Сам сослал на Землю. А сейчас? Что, проявляешь к ней симпатию?
Наступила задумчивая передышка. Бог, и Сатана подумали о чем-то собственном, смотря на огонь, игравшее искрами в большом камине.
В покоях было комфортно и тепло. Красноватые блики огня и тихое потрескивание дров настраивали на долгие неторопливые рассуждения.
Наконец, Господь опустил голову и обидно улыбнулся:
– Знаешь, мне симпатичен юноша, который в результате вышел. Из него мог бы вылезти толк…м-да, … мог бы вылезти ясный человек. – Он задумался еще на миг, уставился на Брата.
Тот с ироничной ухмылкой следил за ним.
Бог тряхнул башкой, какбудто сбрасывая тяготившие его идеи, и крепко сказал:
– Нет, ценный, я не отказываюсь от собственных поступков. Эта воротила провинилась и несет заслуженное возмездие. Но я не отдам ее тебе элементарно так. Она попробует искупить свою вину на земле. Ейсли ей это удастся, она возвратится в Райские Кущи. Ну а ежели она потерпит поражение… Что ж, тогда забирай. Мне симпатичен тот юноша. Он еще совершенно молод, но я испытываю, …он сумеет идти благо. Душа может выдержать испытание…
– Ой, ну длячего он тебе? Мне симпатичен тот известный юноша. – Передразнил Дьявол брата. – Вон, взгляни, какой-никакой бардак делается по всей Земле. С этим лучше делай чего-нибудь. А то со своими пятнистыми кошками да полосатыми рыбами ты о людях вообщем забыл.
– Что еще я могу изготовить для них? Вотан, без ясных людей. Без людей, способных идти чистую красу, благо, правду! Их так недостаточно. Они как бесценные самородки.
– Придумай чего-нибудь! Ты таккак Бог. Ты воплощение блага! А добру положено веселиться.
– Большинство людей веруют в это лишь в кино, покуда глядят сказочные киноленты!
– Я, кстати, кино придумал…
– Да, ты, я незабываю. Стоит кинофильму закончиться, как они ворачиваются к равнодушию и неверию. Я даю им все нужные знаки! По ним они сами обязаны взятьвтолк, что им делать! Но они слепы! Они не желают ни созидать, ни чуять меня. И выходит, что на Земле у тебя более власти.
– Ты сам повинен! Как так могло, скажи мне, выйти, что даже на тебе зарабатывают средства и испокон веков истребляют людей твоими именами?
– Так постоянно было.
– Тогда чем ты отличаешься от меня?
Бог поглядел на Дьявола с грустной ухмылкой
– Мы с тобой противоположны, и мы – единственны, ежели ты забыл. – Многозначительно сказал он.
– Тьфу, вот еще! – Бес ухмыльнулся, но тут же виновато потупился и отхлебнул еще причина,
– Мы с тобой – равновесие, – продолжал Бог, – друг без друга мы не существуем. И на земле имеется еще люди, несущие благо. Они выбиваются из сил, неся эту тяжелую ношу. Добро или зло, вознесение или расправа – отбор самих людей. Они сами обязаны возвращать себе доклад в том, что совершают. Я наделил их интеллектом, чтоб они понимали о последствиях всякого поступка. Повторяю, я лишь даю знаки. Они обязаны вытекать познанию. Им не нужно ничто выдумывать. Вся концепция блага, гладко как и зла, была построена немало эпох обратно. Она не поменялась. Люди лишь стали скупые, чрезвычайно, чрезвычайно скупые. И слепые. Очень, чрезвычайно слепые. Совершенно слепые!
– Любовь к деньгам и власти застит им глаза…– Дьявол поднялся из собственного ложа, подошел к брату и положил руку ему на плечо, сжал его. – Прости, но тут я с тобой не согласен. Люди – куколки, какие со своими душами получают лишь указания к деяниям. Сами они ни на что не способны. Ты даешь им знаки, а я непрерывно диктую, что и как им следует делать. И, аналогично, конкретно я поступаю верно, поэтому что равновесие склоняется в мою сторону. Ты знаешь, я обожаю тебя, брат, но законы бытия не аннулировать. И я исполняю свою цель. И тебя не пощажу, желая все отдам за тебя. Знай, я постоянно страдаю, когда тебе больно.
– К чему ты клонишь?
– Я ничем не пренебрегаю, борюсь за каждую душу, которую хочу перетянуть на свою сторону. И, как правило, очень удачно. Я отберу его! Я разумею, что он нужен и тебе. Пожалуй, даже более, чем мне, но у меня он также не исчезнет. И по праву фаворита, я отберу этого " замечательного паренька ".
– Победителя что, разреши тебя спросить? В чем ты уже одолел? – Господь вскинул голову, окинув Сатану взором совершенным величия. Тот потерянно попятился и плюхнулся в родное кровать, устыдившись. – У тебя довольно приспешников, Черт. Ты полностью обойдешься без него.
– Нет, не обойдусь! Я хочу его, Брат! Хочу созидать его в собственных слугах. И не именуй меня молодцом!
– Я тебе его не отдам! Эта воротила возвратится в Райские Кущи!
– Нет, не возвратится! Она станет обитать в Аду!
– Нет, не станет!
– Неужели ты не осознаешь! Из него выйдет новейший Гитлер, Наполеон!
– Нет, новейший Леонардо или Чайковский!
– Отдай его мне!
– Нет!
– Отдашь!
– Это мы еще поглядим!
– Здесь и глядеть нечего!
– Он станет мой!
– Не станет!
– Я все одинаково его искушу!
– Я не позволю!
– Иди ты к Черту, Боже!
– Не богохульствуй!
– Отдай его мне!
– Нет, постой-ка! – Воскликнул Бог. – О чем мы тут с тобой спорим? Все уже прописано.
Люди таккак куколки, какие получают указания к деянию, не так ли?
– Прописано, прописано! Но лишь в общих чертах. Да и кто тебе произнес, что невозможно все скопировать? Кто тут устанавливает критерии?
– Не смей! Я предупреждаю тебя. Ты не имеешь права ввязываться и воздействовать на судьбу этого человека. Запомни: его жизнь это проверка его души, мы не владеем права воздействовать. Мы все оговорили. Не нарушай наших критерий. – Бог взыскательно погрозил ему пальцем и озарил ослепительным золотым блеском покои Сатаны. Тот торопливо прикрыл глаза, так как выдерживать этот свет было для него страшнейшей пыткой.