Сексуальная жизнь в Древнем Риме

Чтобы правильно поставить пространство и роль морали в жизни какого-нибудь конкретного народа, нужно знакомство с идеалами, на приобретение которых ориентирует свои стремления этот люд. Хотя база нрава всех народов и рас решетка едина – человечные инстинкты, – сексапильная нравственность на практике может быть одной, ежели в ее базе лежит философия позднего Ницше( что полностью можетбыть), и совсем другой, ежели она базируется на доктринах христианской церкви Средневековья.
Историки и философы постоянно пробовали разъяснить нрав старых римлян методом сопоставления и сравнения их с иными обычными народами той эры – кпримеру, с греками или германцами. Мы и сейчас, следуя направлению современной идеи, объясняем наибольшие заслуги римлян и Римского страны ссылкой на государственный нрав и закрепляем это разъяснение, приписывая нрав римлян к одному полностью определенному типу. С главного взора видится, что для этого имеется некие основания, так как римские создатели( вособенности эры Августа) нередко высказываются в том значении, что римляне вправду подпадают под данную классификацию. В 6-ой книжке " Энеиды " Вергилия( 851) привидение Анхиза, заглядывая в грядущее, предсказывает задачку еще нерожденного римского народа:

Римлянин! Ты научись народами править величественно —
В этом художество твое! – налагая условия решетка,
Милость послушным делать и войною сдерживать надменных! [1]

Ливии, Большой историк эры Августа, в вступлении к собственной огромной работе произносит: " Если какому-нибудь народу допустимо освящать родное возникновение, возводя его к всевышним, то боевая известность народа римского такая, что, назови он собственным предком и папой собственного родоначальника самого Марса, племена людские снесут и это с тем же покорством, с каким сносят администрация Рима " [2]. Такими возвышенными словами задачку и нрав Рима описывали римляне эры Августа. Но следует держатьвголове, что описывали они идеал, который еще предстояло осуществлять. Делать вывод, что этот идеал иллюстрирует настоящую натуру римлян, было бы таковой же ошибкой, как и выводить, судя по ницшевскому " Заратустре ", что сам Ницше владел мощным и преобладающим нравом. Мы непрерывно встречаемся с тем, что философы и стихотворцы объявляют совершенством таковой нрав, который им самим наименее чем свойствен. Поэтому на основании слов Ливия и Вергилия невозможно делать вывод, что нрав римлян открывался в давлении и завоеваниях.
Поэт Гораций высказывался о римлянах старенькой поры наиболее осторожно. " То были детки воинов-пахарей " – так он именует их в " Одах "( iii, 6):

В полях вертеть глыбы привыкшие
Киркой сабинской, и по слову
Матери серьезной тянуть из бора
Вязанки дров в тот час, когда тени гор
Растянет солнце, снимет с усталого
Вола иго и, угоняя
Коней собственных, приведет прохладу [3].

Гораций хвалит это племя, желая подвергает презрению его деградировавших отпрысков – собственных современников: таккак конкретно оно одолело Пирра, Антиоха и могущественный Карфаген, тем самым заложив базы вселенской империи. В этом отношении Ливий согласен с Горацием: " Не было никогда государства… куда жадность и великолепие просочились бы так поздно, где так продолжительно и так приподнято почитали бы скудость и расчетливость " [4]. Несложно найти цитаты и остальных создателей, какие подтверждали бы схожий взор на ранних римлян как на люд обычных и умеренных земледельцев. Итак, наиболее первые римляне, какими они неясно встречаются на рассвете летописи, совсем не схожи на люд, рвущийся к власти, и еще наименее – на люд, стремящийся завоевать целый мир. Это было общество здравомыслящих, трудолюбивых, прагматичных фермеров.
Народу со здоровыми и простыми инстинктами несомненно было плодиться, грубо увеличивая свою количество, и по данной фактору стремиться к расширению собственных территорий. Это неизбежно приводило к конфликтам с соседями, какие сначала были могущественнее Рима. Кроме такого, нам докладывают, что цивилизация земледельцев занялась втомжедухе и торговлей и даже заключила торговые соглашения с Карфагеном, который в те эпохи был владельцем Западного Средиземноморья. Но всееще мы не зрим ни отпечатка попыток преобладать, характерных тем прирожденным завоевателям и строителям империи, которых нам рекомендуют находить посреди римлян. Следовательно, мы не вправе делать вывод о том, что психологически римляне были расой завоевателей.
Приходим к заключению, что в исходный период собственной летописи римлянин доэтого только был практичным человеком с простым и здоровым интеллектом, который видел собственный мир как пространство для простейшей и древнейшей деятельности цивилизованного народа – земледелия и животноводства. И целый его образ мышления был настолько же примитивен, сколь и его жизнь. Любая отвлеченная активность – художество, дисциплина, философия – была еще недосягаема ему. Этот люд не мог посеять мыслителей, таковых, как Фалес и Гераклит, живописцев, как Фидий, стихотворцев, как Алкей и Сафо. Но с самой ранней эры собственного существования он обязан был владеть примитивной верой в священные силы, вособенности в персонифицированные силы природы и в церковный нрав неких действий и обычаев. Легко взятьвтолк, как схожий люд, проводящий все родное время в узеньком кружке простых практических повинностей, получает очень сильную волю к жизни, для которой не характерны мельчайшие отпечатки отвлеченной идеи. Если схожая свобода к жизни встречается с наружным противодействием, она противится изо всех сил, удваивается и учетверяется в собственной мощи, обретает наслаждение в удачной самозащите, потом от защиты переходит к наступлению, отыскивает и обретает наиболее большие сферы и новейшие способности для самореализации, исполнения собственной задачки, всюду навязывая свою волю слабым и побежденным. Таков процесс: люд, сражающийся за выживание, сначала делается завоевателем, а покорение, как понятно, ведет к творению империи.
Но люд, пользующийся силой на протяжении веков, с легкостью научится и злоупотреблять ею. Это выливается из природы предоставленного процесса, точнее, из природы человека. Человек с самого момента собственного появления на земле не был ангелом, быстрее одичавшим зверем. Можно сослаться на заключительную работу Шпенглера " Человек и техника ", вособенности на последующие слова: " Человек – это не добродушный простак, но и не антропоид со склонностью к технике, каким его описывает Геккель и рисует Габриэль Макс. Такое изваяние – насмешка, на которую до сих пор падает плебейская малость Руссо. Напротив, вся жизнь человека – это жизнь мужественного и прекрасного, ожесточенного и хитрого дикого зверька. Она проходит в ловле, убийствах и поглощении. Этот зверек есть – и благодарячему он властвует ". Столь искренние слова честны только частично; но стиль об этом сходит позднее. Сейчас принципиально, что они быстрее относятся не к человечеству в целом, а к римской цивилизации в том облике, какой-никакой она сформировалась в ходе летописи.
Рим, равномерно возвысившись и достигнув блестящей вершины собственного развития, сотворил наибольшее доступное ему произведение – гордую и с виду нескончаемую империю. Но не следует забрасывать, как строилось это величественное здание. Оно покоилось на беспощадной тирании, зверском умерщвлении людей и цельных народов, на широкомасштабном и постоянном кровопролитии. Мы уже разговаривали, что беззаконие властью – натуральное последствие господства правителя и завоевателя. И такие злоупотребления появятся тем быстрее и неизбежнее, ежели духовная конституция завоевателя не сумеет их предупредить, то имеется ежели ему чужды составляющие интеллектуальной или духовной жизни, уравновешивающие волю, направленную только на чисто прагматичные цели самосохранения и заслуги власти.
Примерно ко времени конечного поражения Ганнибала римляне начали входить в контакт с царствами Восточного Средиземноморья. Когда эти контакты участились, Рим познакомился с греческой культурой, и она, как мы увидим в предстоящем, оказала на него глубокое и различное воздействие, которое не постоянно шло ему на выгоду. Именно первые контакты с эллинизмом и покорение больших состоятельных царств отдали Риму вероятность отыскать вывод собственным амбициям в новеньком проявлении – жажде наживы. С тех пор покоритель средиземноморских государств делается и их свирепым эксплуататором. С тех пор, как мы покажем ниже, Рим затопили миллионы рабов, на хребтах которых держалась вся рубка римского сообщества.( Эта рубка с экономической точки зрения была летально опасна для личного существования, так как не могла не обвалиться сходу же, как лишь пропадет ее база – иссякнет неизменный приток рабов.) Кроме такого, " достояние привело за собою корыстолюбие, а излишек удовольствий – подготовленность убить все из-за роскоши и плотских потех ", как произносит Ливий в собственном вступлении [5]. С одной стороны, идеал власти вел Рим к грубой эксплуатации решетка, а с иной – к наиболее зловещему явлению, к деградации, безызвестной грекам – к садизму, соответствующей черте римской сексуальной жизни, настолько распространенному в имперский период.
Не хотелось бы ратифицировать, что жизнь римлян находила удовлетворение лишь в садизме и жестокостях. Контакты с Грецией привели к появлению римской литературы, которая в следующие века достигла большущий утонченности. Был в Риме и маленький слой состоятельных людей, чью жизнь, протекавшую посреди спокойствия и культуры, нам не за что ненавидеть, – об данной добродушной жизни предоставляют понятие некие строчки Горация и письма Плиния Младшего. Но все же мы обязаны держатьвголове, что большаячасть людей не интересовало ничто, несчитая panem et circenses – пища и зрелищ, и что для почтивсех состоятельных культурных римлян цивилизация была только только кожицей, которая просто слетала, обнажая грубые и беспощадные инстинкты крестьянина. Данные темы мы станем совершенствовать и тщательно разглядывать в последующих головах книжки.
Естественно благодарячему, что у римлян сексапильная жизнь воспринимала наиболее грубые, чем у греков, формы. Римляне вначале были неотесанными крестьянами, прикованными к плугу и стойлу; потом они стали ожесточенными бойцами; и вконцеконцов, горстка самых наилучших и одаренных перевоплотился в муниципальных деятелей. Но для народа с схожей историей, для народа, практически никогда не проявлявшего настоящего энтузиазма к искусству, летописи и философии, благородная и одухотворенная сексапильная жизнь, или ее формирование в духе видений Платона, была недосягаема. Для римлян с их простым нравом довольно было навести свои сексуальные инстинкты в простейшее русло. В движение веков брак обозначал для римлян грозный и чистый, но прозаический альянс; вся администрация в семье принадлежала супругу, который не думал над наиболее утонченными способностями секса. Помимо брака, в Риме с ранних пор существовал твердый и отталкивающий тип проституции, командированный фактически только на удовлетворение кристально чувственных желаний. Об этом типично высказывается Гораций в " Сатирах "( i, 2, 116):

Когда же ты целый разгорелся и ежели
Есть под рукой рабыня иль подросток, на коих безотлагательно же
Можешь встречать, ужель предпочтешь ты от похоти лопнуть?
Я не таков: я обожаю, что дешево только и общедоступно [6].

Если Лихт в книжке " Сексуальная жизнь в Древней Греции " прав, разговаривая о " преобладании чувственности в жизни греков ", то мы владеем еще большее преимущество предположить такое же преобладание чувственности у римлян.
Однако наше изваяние римской жизни станет односторонним, ежели мы забудем о поэзии. Драматурги Плавт и Теренций, лирики Катулл, Тибулл, Овидий, Проперций, Гораций, эпический пиит Вергилий – все они пробовали, и нередко не без успеха, объединить римскую силу с греческим изяществом и совершенством формы. В их бессчетных творениях вырисовывается запоминающееся и впечатляющее отражение амурной жизни народа. Правда, изобразительное художество в Риме не отдало больших и независимых творений, какие бы разговаривали о любви так же хлестко, как греческие вазы, или дышали тем же утонченным и чарующим эротизмом, как прекрасные статуи Праксителя и остальных греческих мастеров. Единственная по-настоящему безупречная фигура в римской скульптуре, Антиной, можетбыть, возникла на свет благодаря гомосексуальным эмоциям правителя Адриана. Многочисленные стенные росписи в Помпеях и остальных местах выражают грубую и неприкрытую чувственность.
Попробуем подвести результаты. Римский нрав в базе собственной был прагматичным. Этот дух прагматизма приводил римлян в ряды фермеров, боец, муниципальных деятелей и тем самым вызвал к жизни их наибольшее приобретение – империю. Позже, средством контактов с греческим духом, прагматизм породил философскую мысль Цицерона и Сенеки и исторический гений Ливия и Тацита. Но в римском нраве отсутствовали интеллектуальная и духовная базы настоящей, уникальной цивилизации, деятельно заявлявшие о себе в греческом нраве. Римская сексапильная жизнь шла синхронно этому развитию: сначала обретая удовлетворение в обычный, грозной и прозаической домашней жизни, развиваясь потом в наиболее утонченные формы чувственности и деградируя до садизма, но постоянно оставаясь инстинктивной и бездуховной. И все же, аналогично могучей Римской империи, римская сексапильная жизнь времяотвремени дает образцы величия, можетбыть отталкивающие, но постоянно впечатляющие.
Глава 1
Женщина в Риме
1. Брак

Моммзен в собственной книжке о римском уголовном праве строчит: " При исследовании начал человечного развития мы обнаружим, что ни один люд не дал нам так недостаточно информации о собственных традициях, как италийцы. Рим является единым представителем италийской расы, прошедшим историческое формирование; ко времени происхождения в нем настоящих обычаев он был уже высокоразвитой цивилизацией, находившейся под мощным воздействием наиболее высочайшей греческой цивилизации и возглавлявшей Большой государственный альянс городов-государств. В ранней летописи Рима полностью нет неримских обычаев. Даже для самих римлян эти отдаленные века покрыты мраком. Тщетно мы станем находить какие-либо воспоминания о происхождении и подъеме Рима как посреди его обезличенных и лишенных мифологии божеств, так и в тех юридических сказках, размещённых в хроники, какие углубленно национальны, неглядя на свою повествовательную форму. Рим – мужественная цивилизация, никогда не оглядывавшаяся на родное детство ".
Возможно, примечание Моммзена посильнее конструктивно к сексуальной жизни Рима, чем к любому иному аспекту его летописи – под сексуальной жизнью мы осознаем взаимоотношения полов. В историческое время мы зрим у римлян и моногамный брак, и разные внебрачные взаимоотношения( какие варьируют от самых, как мы бы выразились, низменных до более утонченных); но фактически ничто мы не знаем о том, как эти взаимоотношения развивались.
В связи с ограниченностью места наш труд по летописи римской цивилизации не может доставить или подвергнуть критическому разбору все взоры на римский брак и внебрачные дела. Тем не наименее, попробуем воспроизвести некотороеколичество более принципиальных взоров на эту проблему, – взоров, какие вданныймомент снова занимают первейшее пространство в дискуссиях просвещенного решетка.
В эру ранней республики основой римской общественной жизни был моногамный брак, в котором практическиполностью доминировал муж. Власть отца( patria potestas) правила всей жизнью римской семьи в исторические эпохи; мы опять столкнемся с этим, когда стиль сходит об образовании. Но было бы ошибочно закончить, что сексуальные дела ограничивались лишь браком, основывавшемся на отцовском доминировании. Наоборот, как мы увидим, вольные сексуальные дела, как бы ни именовать их – " вольной любовью " или " проституцией ", – сосуществовали с браком даже в наиболее ранние популярные нам эры. Но как разъяснить сосуществование моногамного брака и таковых взаимоотношений?
Фрайерр Ф. фон Рейтценштайн строчит в собственной книге " Любовь и брак в Древней Европе ": " Во-первых, светло, что людям был неизвестен целый connubium, то имеется юридический брак; во-вторых, обыденным в древнейшие эпохи был брак чрез похищение. Но для предстоящего развития брака вособенности ценны свидетельства из римского законодательства и летописи. Благодаря юридическому гению римлян мы можем приглядеться к всякой стадии их развития, желая этот же самый-самый гений до таковой ступени изгладил отпечатки древнейших эпох, что мы не можем заполучить о них нималейшего представления. Мы не можем колебаться в существовании матриархата, которому содействовало воздействие этрусков… Брак как связывающий альянс, естественно, был неизвестен плебеям; поэтому, их детки принадлежали к семье мамы. Такие агамные или внебрачные взаимоотношения еще существовали в Риме в позднейшие эры и сочиняли базу обширно образованный системы вольной любви, которая скоро перевоплотился в проституцию различных видов ".
Подобные представления, во многом основанные на догадках, в реальности восходят к углубленным исследованиям швейцарского ученого Бахофена. Пока преобладала моммзеновская школа идеи, Бахофен продолжительно оставался в практически полном забвении, но вданныймомент он опять использует повальным признанием. В собственной принципиальной работе " Легенда о Танакиль – изучение воздействия Востока на Рим и Италию " он пробует обосновать, что в старой Италии главенству мощной отцовской власти предшествовало положение совершенного матриархата, представленного в главном у этрусков. Он считает, что необыкновенное формирование патриархата, который представляет собой преобладающий тип законных взаимоотношений в исторический период, происходило повсеместно, являясь огромным и бесподобным достижением цивилизации. На с. 22 собственного главного труда " Право мамы " Бахофен выделяет три шага в развитии брака: простой шаг – неразборчивые сексуальные связи; обычный шаг – брак с доминированием супруги; крайний и верхний шаг – брак с доминированием супруга. Он строчит: " Принцип брака и принцип престижа в семье, подкрепляющий брак, является долею духовного ius civile( гражданского законодательства). Это переходный шаг. Наконец, за этим шагом следует верхний шаг – кристально церковный престиж отца, средством которого супруга подчинена супругу, и все смысл мамы переходит к папе. Это высокий тип законодательства, который был развит римлянами в более чистом облике. Нигде более идеал potestas( власти) над супругой и детьми не завоевал настолько совершенной завершенности; и втомжедухе нигде более соответствующий идеал единственной политической imperium( верховной власти) не преследовался настолько преднамеренно и упорно ". Бахофен прибавляет: " ius naturale( натуральный закон) старых пор – не умозрительная философская конструкция, какой-никакой ius naturale стал в наиболее позднюю эру. Это историческое явление, настоящий шаг цивилизации, наиболее старый, чем кристально общественно-политический статусный закон, – это представление древнейших религиозных эталонов, аттестат о ступени в развитии человечества… Но назначение человека состоит в том, чтоб кидать новейшие и новейшие вызовы законам реальности, в преодолении материальной стороны собственной природы, которая связывает его с животным миром, и в подъеме к наиболее высочайшей и чистой жизни. Римляне изгнали из собственных законов физический и материалистический взоры на человечные взаимоотношения наиболее поочередно, чем остальные народы; Рим с самого истока строился на политическом аспекте imperium; в намеренной приверженности этому аспекту Рим видел родное предназначение… "
Мнение Бахофена мы не станем ни отвечать, ни помогать. Однако он может сослаться на таковых создателей, как Цицерон, который в собственном трактате " О нахождении "( i, 2) так произносит о варварском состоянии населенияземли: " Никто не знал законного брака, никто не видел собственных законных деток ".
Более такого, даже инновационные эксперты, кпримеру Ганс Мюлештайн( в собственных именитых книжках " Рождение Западного решетка " и " О происхождении этрусков "), следуют Бахофену, обретая чрезвычайно мощное этрусское воздействие в движение только доисторического развития Рима. И недавние раскопки отдали суровые подтверждения в помощь данной точки зрения. Вероятно, мы можем договориться с ней, заключив, что матриархат в каком-то облике преобладал в движение веков до такого, как началось подлинное формирование римской семьи и римского страны, основанное на patria potestas, и что останки матриархата сохранились в различных формах вольных сексуальных отношений, какие сосуществовали с моногамным браком, признаваемым государством. Конечно, при современном уровне познания летописи это наиболее или наименее ненадежные гипотезы; можетбыть, в будущем, вособенности когда мы расшифруем этрусский язык, они перевоплотился в исторический факт.
После данных вступительных замечаний опишем брак, каким он был в Риме в исторические эпохи.
До 445 года до н. э. официальный брак( iustae nuptiae) мог быть заключен лишь меж патрициями – членами правящего класса. Между патрициями и плебеями не было connubium, то имеется не было таковых брачных отношений, какие могли быть признаны в гражданском суде. Позже историки напишут, какбудто бы злые децемвиры первыми наложили запрещение на браки меж патрициями и плебеями( Цицерон. О государстве, ii, 37). Но на самом деле запрещение этот вступал в количество старых законов, какие до такого соблюдались лишь по обычаю, а в 445 году до н. э. были закреплены на так именуемых Двенадцати таблицах. Впоследствии, после долговременной и тяжелой классовой борьбы, запрещение был отличен трибуном Канулеем.

В предоставленной связи было бы любопытно упомянуть историю Виргинии. Вероятно, за этим сказанием не лежит никаких исторических фактов, но она любопытна с точки зрения собственного воздействия на литературу( кпримеру, " Эмилию Галотти " Лессинга). Приведем сказание так, как его ведает Дионисий Галикарнасский, – этот вариант наименее популярен, чем остальные( Дионисий Галикарнасский. Римские древности, xi, 28):
" Жил плебей по имени Луций Виргиний. Он был одним из наилучших бойцов в Риме и командовал центурией в одном из 5 легионов, участвовавших в Эквинской кампании. У него была дочь Виргиния, самая красивая женщина в Риме, обрученная с былым трибуном Луцием.( Луций был сыном Ицилия, который ввел обязанность трибунов и главным ее занимал.) Аппий хромой, голова Совета Десяти, увидел даму, когда она занималась в школе – в то время школы для деток располагались кругом форума, – и был потрясен ее красотой, ибо она была уже во полностью зрелом возрасте. И без такого порабощенный страстью, он еще посильнее разжигал ее, опять и опять проходя мимо школы. Жениться на девушке он не мог, поэтому что она была обручена с иным и сам он был женат; несчитая такого, он ненавидел плебеев и считал стыдом брать плебейку в супруги; да и брак таковой запрещался тем самым законодательством, который он собственно привнес в Двенадцать таблиц. Поэтому он попробовал сначала совратить ее средствами. У нее не было мамы, и Аппий постоянно присылал людей к даме, воспитавшей ее. Он передал данной даме немало средств и обещал отдать более. Своим слугам он запретил именовать даме имя влюбленного в даму, повелел только дать, что он – один из тех, какие имеютвсешансы убить или избавить хотькакого. Однако он не преуспел и узнал только, что даму охраняют еще тщательнее, чем доэтого.
Совсем сгорая от любви, он отважился делать смелее. Послав за одним из собственных родственников по имени молоток хромой, смельчаком, который мог посодействовать в всяком деле, он признался ему в собственной влечения. Затем, объяснив Марку, что тот обязан заявить и изготовить, он выслал его с несколькими негодяями в школу. молоток поймал даму и пробовал увести ее чрез форум на очах у людей. Поднялось недовольство, сходу же собралась крупная масса, и он не смог принести даму в назначенное пространство. Тогда он отправился в муниципалитет. В то время Аппий сидел один на судейской скамье, давая советы и посылая правосудие тем, кто в нем нуждался. Когда молоток начал было произносить, созерцатели стали возмущенно орать, требуя повременить, покуда не прибудут родственники женщины.
Вскоре появился ее дядя, Публий Нумиторий, пользовавшийся у плебеев огромным почтением. С собой он привел почтивсех товарищей и родственников. Чуть позднее пришел Луций, с которым Виргинию обручил ее отец. Его сопровождал мощный отряд юношей-плебеев. Едва подойдя к судейской скамье и не успев отдышаться, он потребовал заявить ему, кто осмелился поймать дочь вольного гражданина и с какой-никакой целью. В протест было Безмолвие. Затем молоток хромой – человек, схвативший даму, – произнес такую стиль: " Аппий хромой, я не совершал никаких поспешных или насильственных действий по отношению к данной девушке. Я ее легитимный владелец, и я увожу ее в согласовании с законами. Я поведаю вам, как вышло, что она принадлежит мне. От моего отца я получил в имущество даму, которая немало лет была рабыней. Когда она забеременела, супруга Виргиния – которая была ее подругой – убедила ее дать ей малыша, ежели он родится живым. Рабыня сдержала словечко, ибо она родила вот эту даму Виргинию, произнесла нам, что малыш родился дохлым, а хозяйка дала его Нумитории. Бездетная Нумитория удочерила девочку и вырастила ее как родную дочь. Я продолжительно не знал об этом; но сейчас мне все поведали. У меня имеется немало достоверных очевидцев, и я допрашивал рабыню. И сейчас я апеллирую к закону, по которому детки принадлежат их настоящим, а не приемным родителям, и по которому детки вольных родителей свободны, а детки рабов – рабы, принадлежащие обладателям их родителей. По этому закону я заявляю о собственном праве отобрать дочь моей рабыни. Я готов обратиться с этим занятием в суд, ежели кто-либо даст мне надежную гарантию, что даму также приведут в суд. Но ежели кто-либо хочет решить дело вданныймомент же, я готов к немедленному рассмотрению дела, без задержек и без каких-то гарантий сравнительно женщины. Пусть мои враги решают, что они выберут ".
После такого как молоток хромой выложил родное дело, против него выступил с длинной речью дядя женщины. Он произнес, что только тогда, когда женщина достигла брачного возраста и ее краса стала очевидной, объявился истец со собственным бесстыдно дерзким иском, который к тому же печется не о собственной полезности, а о ином человеке, готовом на удовлетворение всех собственных желаний, не считаясь ни с чем. Что же касается иска, он произнес, что отец женщины ответит на него, когда возвратится домой из военного похода; сам же дядя женщины заявит внешний ответный иск на обладание женщиной и предпримет нужные юридические шаги.
Эта стиль разбудила в публике сострадание. Но Аппий хромой хитро ответил: " Я отлично знаю закон о залогах за людей, какие объявлены рабами, – он воспрещает кандидатам на владение данными людьми кормить их у себя до рассмотрения дела. И я не отменю мной же введенный закон. Вот удивительно мое заключение. По этому занятию ответный иск сообщили два человека, дядя и отец. Если бы они оба присутствовали, даму до рассмотрения дела нужно было бы дать на забота отца. Однако, так как он отсутствует, я постановляю дать даму ее собственнику, а ему очертить достоверных поручителей, что он приведет ее в суд, когда возвратится ее отец. Что же до поручителей и правдивого и внимательного рассмотрения дела, Нумиторий, я уделю огромное интерес всем этим вопросам. А покуда же отдай даму ".
Женщины и все собравшиеся принялись шумно причитать и апеллировать. Ицилий, жених женщины, поклялся, что, покуда он жив, никто не посмеет ее увести. " Аппий, отруби мне голову, и тогда уводи даму куда желаешь, да и всех остальных женщин и дам, чтоб все римляне сообразили, что они уже не вольные люди, а рабы… Но помни – с моей гибелью Рим поймет или большое горе, или большое счастье! "
Виргинию поймал ее воображаемый обладатель; но масса водила себя так угрожающе, что Аппий был обязан на время скинуть. Отца женщины вызвали из лагеря. Как лишь он прибыл, дело было рассмотрено. Он привел наиболее убедительные подтверждения законности ее рождения, но Аппий объявил, что издавна подозревал о сомнительности ее происхождения, но вследствии множества повинностей до сих пор не мог выяснить дело тщательно. Угрожая силой рассеять массу, он отдалприказ Марку Клавдию увести даму, дав ему эскорт из 12-ти ликторов с топорами.
Когда он произнес это, масса рассеялась. Люди стонали, колотили себя по лбу и не могли задержать слез. хромой желал было увести даму, но она цеплялась за отца, целуя его, обнимая и называя нежными именами. Измученный Виргиний отважился на поступок нестерпимо тяжелый для отца, но уместный и благородный мужественного вольного человека. Он попросил разрешения в крайний раз объять дочь и проститься с ней одиннаодин, доэтого чем ее уведут с форума. Консул позволил ему это, и его враги отошли чуток в сторону. Отец обнимал ее, ослабевшую, практически бездыханную и льнущую к нему, именовал ее по имени, целовал ее и вытирал ее обильные слезы, а тем порой потихоньку отводил в сторону. Приблизившись к магазине мясника, он поймал с прилавка нож и пронзил сердечко дочери со словами: " Дитя мое, я посылаю тебя вольной и непорочной в край мертвых; ибо, покуда ты жива, безжалостный не оставит тебе ни свободы, ни непорочности! "
Рассказ заканчивается свержением тиранов-децемвиров, но нам это уже не любопытно. Неизвестно, основана ли эта деяния на факте или является выдумкой, иллюстрирующей избавление тиранов, основное, что в ней отображается растущее у обывателей эмоция личного плюсы и их нелюбовь к касте благородных, водящих себя тиранически, в предоставленном случае вособенности в связи с браком. Аппий считает ниже собственного плюсы входить в легитимный брак с женщиной из низшего класса и по данной фактору решается на описанное больше грех; Виргиний же – житель, гордый принадлежностью к собственному классу и отказывающийся вытерпеть преступление, предпочитая уничтожить дочь, чем позволить ей вступить в позорный, по его понятию, альянс с членом иного сословия – к тому же сословия, чьи привилегии он более не может опознавать.
Если мы желаем взятьвтолк суть законного брака в Риме( iustum matrimonium), то сначала необходимо вести разницу меж браками, в которых дама переходит " под руку "( in manum) жена, и теми, в которых это не проистекает. Что значит эта выдумка? Вот что: в девичестве дама, как и все детки, располагаться под властью отца. Ее отец владеет над ней patria potestas. Если она значит замуж за человека, " под чью руку " переходит, это значит, что она уходит из-под власти отца и какоказалось под властью( manus) супруга. Если она значит замуж sine in manum conuentione( не подпадая под администрация супруга), она остается под властью отца или его юридического представителя – на практике муж не приобретает прав на ее собственность. В поздние эры, в связи с постепенной эмансипацией римских дам, самостоятельность от супругов в значении имущественных прав была для них плюсом; поэтому, они пытались избегать браков, в которых бы переходили в manus собственных супругов.